Революция как технология

В моем классе в Кемерово учились два самых буйных мальчика — сначала дружили, а потом к 9-му классу смертельно поссорились из-за девочки. Когда появились социальные сети, я время от времени смотрел, как поживают старики из класса. Мой товарищ стал пастором в какой-то квазипротестантской церкви, а кто-то сказал бы — в секте. Довольно комично с учетом того, как сложилась моя жизнь: я представляю конкурирующую контору — «светскую философию» и попутно занимаюсь пиаром кандидатов в народные депутаты.

Когда я в первый раз увидел фигуру пастора, я, конечно, покрутил пальцем у виска. Что может быть более нелепым, чем проповедь исусовых чудес перед аудиторией пожилых женщин? Но второй раз я зашел на страницу к товарищу в 2015 году, и тогда увидел другую сторону вопроса. В то время как все вокруг сходили с ума по поводу нашей геополитической победы и мысленно, не поднимаясь с дивана, вели освободительные танки на Киев, мой святой отец продолжал петь песни во славу Иисуса и растить троих детей. Общее безумие прошло мимо него, и тогда выбор в пользу секты показался мне не таким уж плохим вариантом.

А сейчас, по мотивам всех столетних русских юбилеев, я нашел продолжение этой истории. По хорошему, кстати, русские в этом году должны были праздновать крушение своей империи. На революционной конференции в Европейском университете в этом году, как писала хорошая студентка, считалось престижным перейти на русский, потому что это язык Ленина и Троцкого. Русский — мертвый язык вроде латыни, на него почетно переходить, если цитируешь Вергилия. А мы римляне 6 века, стоящие на развалинах своих городов, в холодной Восточной Европе, где нет больше ни революции, ни будущего.

Но я не об этом.

Тезис о том, что коммунизм есть разновидность религии, всегда казался мне вульгарным, потому что в таком случае все есть разновидность религии, включая либерализм, национализм или веру в рынок. Ничего специфического в политических идеологиях не остается — все попадает в религиозный контекст и тонет там.

Вся юбилейная болтовня, однако (а также книги от Эткинда до Мьевиля) дала к этому тезису важную корректировку. Коммунизм не религия, зато революционный энтузиазм есть брат-близнец религиозного пиетизма. Отцы-пилигримы, отправляясь строить новый мир в Америку, вполне могли бы напевать песню «Не будет он напрасным, наш подвиг благородный // И время золотое наступит всё равно», желательно голосом Летова, или hasta siempre comandante. И наоборот, соответственно, бойцы революции переживают в момент восстания религиозный экстаз единения. Даже если это Саакашвили, который рассказывает в интервью, что Тимошенко понимает: революция круче любого секса. Где-то здесь находится, говоря серьезнее, ключ к эстетике Платонова, не говоря уже об «Истоках и смыслах русского коммунизма», съевшей мозг интеллигенции в конце 80-х.

В этом смысле сектант так же далек от патриарха Кирилла как революционер, жертвующий собой ради товарищей, от членов брежневского политбюро, хотя первых мы по инерции классифицируем как феномены религиозной жизни, а вторых обзываем коллективно «коммунистами».

Вывод, который я отсюда делаю, надеюсь, не понравится никому: религия не такая уж бросовая вещь.

Узнайте также с чего начинается разработка сайта.

Самое интересное

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *